Buy my art

из книги “Про Хвоста”

про Хвоста - Алексей Хвостенко
про Хвоста

Недавно вышла большая книга воспоминаний об Алексее Хвостенко, написанная коллективом авторов. 
Тв. переплет, 500 стр., изд-во: Пробел-2000, 2010.
Здесь я привожу отрывки моих воспоминаний из этой книги.

 

 

 

В последний день 2008 года ко мне пришло слово Хвоста: «Живопись, как музыка, только с цветами вместо нот». Цвета… цветы…ноты – такие черные кружочки птиц на тонких полосках бумаги. Птицы поют цветам. Цветы – такие цветные точки нот на полосках земли, травы, облаков, леса, сужающиеся к горизонту и раскидывающиеся в высоте неба. «Это было бы очень красиво  и музыкально владеть этими цветами», – подумал я.

На следующий день я начал рисовать. За первые пару месяцев хватило запала на  40 «нетленок», все величиной с меня – таков итог первого броска. К концу года картины начали покупать, зарабатывать тем, что нравится, – это счастье. Новая жизнь начала вырисовываться весьма контрастно и прямолинейно, а раньше все больше виделось в облаке гармоний, контрапунктов и рваного ритма. Что-то совсем новое! Это хорошо. Для старости, в которую входит мое поколение, – то, что надо.

Так, «с легкого слова» Хвоста, я пририсовался к новой жизни. “Вначале было Слово, и Слово было у…»

Как это вообще происходит? Слышишь что-то изо дня в день и вдруг, как обухом по голове, – раз и проникло в сердце, и зародило там новую жизнь, проросло и по прошествии времени принесло богатые плоды. И все это только несколько слов. И все эти слова ты слышал годами…  Вернее, слушал, но не слышал – и вдруг!

 

Первое ощущение, когда вспоминаешь Хвоста, – это тепло.

Тепло. Тепло глаз, тепло голоса.

Его движения всегда такие теплые, всегда неуловимо плавные. Поворот головы, рука на колене, одна нога закинута на другую, он полулежит в кресле – но в его исполнении это не безвольная поза, вызывающая сонливость, а готовность к чему-то большему, еще предстоящему, – взгляд направлен немного внутрь, но всецело занят происходящим, внимательно-созерцательный. Такой обволакивающий и убаюкивающий, что даже дети и животные млеют под ним и успокаиваются, прекращая нескончаемую возню уходят в глубь сцены. Этот взгляд такой родной, как домашние тапочки, такой знакомый, как дорога в первый класс.

Его псевдо-грубая одежда нарочито элегантна. Всегда, или почти всегда, в черно-белых тонах. Его руки, подносящие зажигалку к кончику сигареты или заботливо трогающие бумагу. Его усталые глаза, излучающие свет и энергию. Его голос… нет, голос требует отдельного абзаца!

Его манера говорить… или даже молчать… была очень весомой. Как в музыке, не знаешь, что важнее, ноты или паузы, так и в его речи паузы были основой смысла. Это всегда были паузы великого актера: между словами всегда находилось место для мысли и эмоций; чтобы он ни говорил –  все вызывало понимание, даже если это было что-то за пределами понимания, как Хлебников.

Холодным вечером 1989 года в парижском кафе напротив «Гаре де Норд» Хвост, как всегда, был неформальным центром внимания, неформальным, потому что праздновали наш первый концерт в Париже (по-моему, мы играли в Сорбонне). Вообще, где бы он ни появлялся, он становился душой компании – но не в компании со мной, в моей душе это не нашло должного отклика. Что – это? Ну, все это «умирание» по тому, какая он душка! Какой-то веселый эмигрант, каких история навтыкала во все щели по всему свету травит байки про свою молодость. Когда мы были битниками и т.д. Ну, не люблю я Окуджаву, что ты с этим поделаешь! И Есенин меня не умиляет, вот такой я грубый и бесчувственный… Но, возможно, и другое: я слишком устал от урагана впечатлений, поэтому слова нашего французского менеджера Жюэля Бастенера звучали не акцентированно и буднично. Да и вообще, для ошеломленных парижской круговертью молодых людей, из-за железного занавеса вырвавшихся на свободу, время текло пронзительно быстро, а тут какие-то Мамлеевы, Хвостенко и многие другие – не известные нам имена, столь же далекие от реальности, как имена на памятниках Сент-Женевьев де Буа… Нет, пожалуй дальше, потому что там лежит история русской культуры – Бунин, Мережковский, Бенуа, Коровин, – а здесь культура в изгнании, даже звучит как-то мелко и несерьезно…  Значительно престижнее выглядела возможность познакомиться поближе с нашим новым фанатом Лешей, просто повторяй про себя: «князь Багратион, Багратион, князь…» – греет. Или надеть подаренную им фрачную рубашку от Жеванши, а то можно запросто, или не очень запросто, пообщаться с тогдашним министром культуры Франции, и некоторые даже так и пообщались, например, Цой. Кто же мог предположить, что через пару лет мои друзья по «рок-цеху» начнут получать правительственные награды из рук президента и не СССР, а России? Фантасмагория какая-то.

В тот вечер, Хвост что-то спел, это вдохновило Леньку на ответный знак приличия, и благодаря этому Хвост в мгновение ока стал нашим главным поклонником в Париже, а Ленька  – его в Питере. Нет, тогда это еще был Ленинград. А раз «Начальник» (Леонид Федоров) кого-то полюбил – так тому и быть. От этого, как говорится, не спрятаться, не скрыться. Да, он и не скрывался, он просто ворвался в наш коллектив и полностью его завоевал без единого выстрела, почти даже без песен. Я хорошо помню свое первое впечатление.

Как человек возраста моих родителей может быть настолько своим? Просто другом… (Продолжение следует)